Классика "про себя"

Билетов на премьеру не продавали — заранее объявили день записи на показ, места разлетелись мгновенно. Спектаклем открыли дискуссионную площадку "СамАрта": по окончании час еще разговаривали, делились впечатлениями, пытались разгадать режиссерские загадки.

Жанр обозначен "сочинением на темы "Маленьких трагедий".

"Ребята этюдным методом вскрывали содержание, нащупывали событие, обнаруживали взаимоотношения", — объяснял Анатолий Праудин, сам известный адепт старого доброго, как система Станиславского, этюда.

Обычно этим способом осваивают литературный материал на репетициях, а зритель видит уже построенный на этюдном фундаменте театральный текст. Но в спектакле "Пушкин. Чума" этюды стали самодостаточными. Почти не осталось оригинального текста, сюжеты тоже лучше держать в голове самим.

…актер Сергей Макаров в роли Барона из "Скупого рыцаря" с пушкинского монолога то и дело сбивается на свой, трагикомический и до такой степени личный, что приводить подробности вне спектакля не рискну.

На примере подлинной истории артист (с помощью режиссера Алексея Елхимова) объясняет, что деньги — зло, потому что из-за них случаются трагедии. Текст "от себя" перекликается с пушкинским сюжетом, тоже закрученным вокруг отношений сына с отцом.

Вероника Львова в роли священника ("Пир во время чумы" Татьяны Наумовой) так же бесстрашно рассказывает, как в болезни ребенка познается цена настоящей веры и смирения. Зрители плачут.

У "Пира" интересный режиссерский язык. Татьяна Наумова решает спектакль пластически, на сцене мир на грани апокалипсиса, с ползающими полулюдьми, респираторами и отчаянным развратом под присмотром сладострастной Смерти-Чумы (Ольга Ламинская в образе "черного белоглазого демона"). Но врезается в память что из "Пира", что из "Скупого рыцаря" (почти из одного монолога и состоящего), — вот это, "про свое".

Неожиданный вышел эксперимент. В некоторых новых пьесах оставляют лакуны для актерских монологов "от себя", в спектаклях по классике тоже используют схожие приемы, например, у Валерия Фокина в недавнем "Маскараде" посреди реконструкции мейерхольдовской постановки 1917 года Петр Семак-Арбенин вдруг начинает говорить от лица сегодняшнего убийцы, расчленившего жену. Но там монолог, сочиненный "по мотивам", не автобиографический. А "СамАрт" сталкивает классический литературный текст с сокровенным, больным, выстраданным в реальности. С тем, что невозможно переиграть.

Вера в музыку

В последних пьесах интонация диалога с Пушкиным меняется: текст "от себя" здесь уже не такой откровенный, да и тема богоискательства (вместе с образом священника) отступает до финала. Или просто разворачивается?

…Алексей Меженный на репите смотрит сцену из "Маленьких трагедий" Швейцера, пытаясь дотянуться до огромного Высоцкого-Дона Гуана. Стихом Пушкина актер так и не заговорит — за него это делает Высоцкий (фильм включают в особенно пафосных сценах).

В этом приеме, конечно, код к спектаклю: как Дон Гуан 21 века не может найти адекватного языка для объяснения с Доной Анной, так и режиссеры "СамАрта" пытаются найти себя и нас в хрестоматии, пересказать ее своими словами, объяснить, "как понял". Именно этот поиск и становится предметом спектакля.

Неслучайная деталь: на репите Высоцкий повторяет: "Мне, мне молиться с вами…" — как будто отвечает священнику на его призыв молиться и направляет тему в театральную плоскость.

А в следующей части два веселых паталогоанатома (Сергей Бережной и Ярослав Тимофеев), напевая "Волшебную флейту", весьма натуралистично вскрывают труп Моцарта (завернутый в слои целлофана Арсений Плаксин).

Стрихнин обнаружат, попутно найдут у композитора все, от бронхита до камней в почках, не будет только органа, отвечающего за гениальность.

"Моцарта и Сальери" ставил Дмитрий Добряков, окончивший курс Праудина еще в прошлом наборе и успешно выпустивший в "СамАрте" "Манюню".

Добряков умеет работать с комическим, сцена препарирования Моцарта становится самодостаточной, хотя Сальери (Алексей Елхимов) мы тоже увидим, но после такого гимна жизни его сомнения неубедительны.

"Жить не страшно", — скажет священник в первой части. Жить не страшно, подтвердят два веселых паталогоанатома в последней. Потому что жизнь — вечна, во что ни верь — в бессмертную душу или в музыку Моцарта. Что-нибудь обязательно переживет смертное тело.

Оставят как есть

"Пушкин. Чума" не совсем еще складывается — посередине как будто переключается регистр, но "собрать" его как целое, судя по всему, и не входило в планы театра.

На обсуждении худрук "СамАрта" Павел Маркелов обещал ничего не доделывать и принципиально оставить работу учебной и экспериментальной — в чем, наверное, есть своя логика.

Остается надеяться, что к показам этой работы вскоре прибавятся удачные эскизы с лабораторий "Молодая режиссура". И останутся обсуждения — в нашем бедном на качественные разговоры поле любая предметная дискуссия — ценность.