«Борис Годунов» - первая опера, поставленная театральным режиссером Ниной Чусовой. По словам Чусовой, это произведение Мусоргского требует нестандартного подхода, однако режиссура спектакля, надо сказать, оказалась вполне стандартной. Чусова попыталась сакцентировать внимание в опере на самом Борисе, но четко расставить акценты не получилось. Образ сильного царя, мучаемого совестью, до конца так и не был раскрыт, не считая финальной сцены в Грановитой палате, в которой показана агония терзаемого призраком царевича Димитрия царя.

В попытке выделить жизненную историю Бориса, показать несовместимость власти и совести, режиссер упустил сюжетные линии остальных героев. К примеру, сократив оперу и убрав из нее сцену под Кромами, постановщики сделали незавершенными образы некоторых героев. В первую очередь это касается народа, характер которого меняется в течение спектакля, как верно заметила и сама Чусова в одном из интервью. Вначале апатичный и безвольный (во дворе Новодевичьего монастыря), радостный (венчание Бориса), бедный и голодный (перед собором Василия Блаженного)... На этом Чусова останавливается, считая, что просьба «Хлеба, хлеба дай голодным...» из мольбы перерастает в озлобленность. Логическое же завершение образа должно происходить именно в сцене под Кромами, где, подстрекаемый бродягами Варлаамом и Мисаилом (их присутствие в спектакле ограничивается сценой в корчме), народ кричит «Смерть, смерть Борису», приветствует появившегося на сцене Самозванца, образ которого так же «обрезан» сценой у фонтана с Марией Мнишек. Несмотря на то, что весть о приходе польских войск во главе с Лжедмитрием прозвучала и на боярской думе, и в финальной арии Юродивого «Скоро враг придет, и настанет тьма...», последняя сцена с Самозванцем изображает его в роли тщеславного любовника, но никак не предводителя войска, готового идти на Москву. Безусловно, все читали Пушкина, слушали оперу, смотрели экранизации или читали либретто в программке на худой конец, но целостнее спектакль от этого не воспринимается. Несмотря на попытку объединить картины сменой декораций с использованием видеопроекции, спектакль разваливается, оставляет ощущение отдельных сцен, собранных воедино и искусственно скрепленных единым оформлением.

Несмотря на отсутствие картины под Кромами, массовые сцены решены наиболее удачно. В первой картине в народе присутствуют элементы пластики. То тут, то там из общей массы резко встают во весь рост артисты, вскидывая вверх руки, а затем плавно опускаясь обратно. Наиболее удачная сцена как в игровом, так и в музыкальном отношении - картина перед собором Василия Блаженного. Сцена условно разделена на две части. Справа располагается народ, удерживаемый приставами, а слева оказывается царь с немногочисленной свитой. Из толпы вырывается мальчишка и падает перед царем на колени, моля о куске хлеба, но приставы ловко хватают мальчишку и возвращают его обратно. Следующий вслед за хором дуэт Юродивого и Бориса, наряду с финалом, один из самых удачных эпизодов спектакля.

В нескольких сценах Чусова вполне удачно  вводит хореографические номера (хореограф Эльвира Первова). В сцене венчания на царство Бориса народное веселье с танцами и акробатическими номерами выглядит очень органично, как и не до конца отработанный, но все же эффектный номер в польской сцене, где танцоры, загримированные под скульптуры на фонтане танцуют и шествуют вместе с веселящимися панами. Не совсем уместным кажется танцевальный номер в сцене в корчме. Отчасти комичная сцена строится на арии Варлаама, актерской игре Самозванца, приставов и бродяг. Четверка танцоров — посетителей корчмы создает лишнюю суету на сцене, отвлекая внимание от происходящего.