— Борис, с чего для вас началась история "Принца Гомбургского"?

— Это пьеса Генриха фон Клейста, написанная несколько столетий назад. Специально для спектакля мы ее адаптировали — немного сократили и переписали. Это история определённого периода Германии, когда у власти был курфюрст Вильгельм Фридрих. Для меня лично это прекрасный театральный спектакль в самом правильном смысле этого слова. Он непростой. Это настоящая театральная трагедия как жанр, воплощённая в честном актёрском существовании, ярком театральном рисунке, острой теме и проблематике.

— Что вас зацепило в этом материале?

— В театральных институтах есть важный предмет — история театра. Когда изучают период XVII–XIX веков, часто говорят о конфликте между чувством и долгом. У Клейста и других авторов того времени это очень ярко выражено. Для нас это стало одним из главных импульсов работать с таким материалом. Это важный общечеловеческий вопрос и вечный внутренний конфликт.

— А как вы понимаете, что спектакль действительно получился?

— Мне кажется, очень важно совпадение приятной для глаза формы с острой темой. Когда тема рассказана языком, который легко воспринимается, она работает сильнее. Я окончательно сформулировал для себя эту мысль: когда привычная зрителю театральная форма соединяется с непривычной острой темой, получаются самые успешные спектакли. Когда очень театрально, но при этом начинают прорываться важные смыслы.

— Зрителю обязательно знать пьесу перед тем, как идти на спектакль?

— Нет. Более того, я вообще сторонник того, чтобы приходить в театр чистым листом, открытым. Сам стараюсь идти на любой спектакль или фильм без предварительной подготовки.

Театр — самостоятельный вид искусства, а режиссёр — автор спектакля. Чтение пьесы не обязательно поможет понять происходящее на сцене. Жизнь должна бурлить внутри тебя, чтобы ты что-то понимал.

Насмотренность тоже важна. У нас часто бывает ситуация: спектакль ставят по литературному произведению, а потом зрители пишут, что он "совсем не похож на книгу". И это совершенно нормально. Вы идёте на отдельный вид искусства, на отдельное произведение. Наоборот, если спектакль похож на озвучивание книги, скорее всего, это плохой спектакль. Поэтому радуйтесь, когда спектакль не похож на произведение: значит, режиссёр хотя бы понимает, чем он занимается.

— Вы сами играете в спектаклях театра. Вы как руководитель сами выбираете роль?

— Я приглашаю режиссёра, а дальше становлюсь актёром и полностью подчиняюсь его замыслу или соавторствую как актёр. Никаких нарциссических штук здесь быть не может. У нас командный театр, все в одной гримёрке. Просто у меня больше задач — я планирую работу на два года вперёд. Но когда я актёр — я актёр.

— Сложно переключаться между этими двумя ролями?

— Никакого раздвоения личности нет. Я один человек, который сделал театр и продолжает его делать.

— "Принц Гомбургский" получил звание лучшего спектакля года по версии Ассоциации театральных критиков. Что для вас значит эта награда?

— Гордость, радость и благодарность всем, кто принял такое решение, поддерживает нас эти десять лет и высоко оценивает нашу работу. До этого были две номинации на "Золотую маску", а эта награда — в каком-то смысле неофициальная "Золотая маска". Может быть, мы заслужили. Мы действительно стараемся делать качественный театр.

— Что, на ваш взгляд, сошлось в этом спектакле?

— Совпали форма и смыслы, качество актёрской игры, сценическое оформление, жанр, тема, распределение ролей. Весь этот комплекс создал очень точное произведение, которое работает на зрителя. Зал переполнен, билеты выкупаются заранее. Шли-шли — и наконец кристалл родился.

— Никитинский театр существует уже десять лет. Что изменилось за это время?

— Мы же люди, развиваемся, эволюционируем. Это живой процесс. Но моя цель не поменялась. Мы просто делаем театр такими, какие мы есть. Было много форумов, круглых столов, разговоров. Часто говорят: сначала нужно сформулировать миссию проекта, поставить задачи, а потом создавать.

У нас было безудержное желание заниматься театром и понимание, как это сделать. Не умение или готовый план, а понимание: собрать команду, найти помещение, начать делать спектакли, пробовать разное. Иногда получается, иногда нет, возникают препятствия. Остаются желание, понимание, профессиональный рост команды, надежда и расчёт на свои способности. Талант плюс собственный профессионализм.

— Вы начинали как независимый театр и, несмотря на рост, сохраняете этот статус. Что для вас сегодня значит оставаться независимыми?

— Мы по-прежнему независимый театр, который делаю я, моя жена и вся команда. Работаем, в основном надеясь на себя. Были трудные времена. Нам помогали люди, помогал Воронеж — кто мог, кто небольшой поддержкой, кто более весомой. Но изначальное желание создать свой театр осталось. Это не государственный театр. Чтобы быть высоко оценённым, необязательно быть государственным. Главное — что делаешь, а не на чьи деньги.

— За десять лет у Никитинского театра наверняка сформировался собственный почерк. В чём он для вас сегодня?

— Мы никогда не будем развлекательным театром или театром, который просто инсценирует книги. Делаем театр о том, что горит внутри. Например, наш спектакль "Вертинский" существует уже 15 лет, и сейчас мы играем его четвёртую версию. За 15 лет трижды его меняли. Сначала это был ретроспективный спектакль, а сегодня он достаточно острый. Можно редактировать спектакль со временем, если понимаешь допустимость изменений. В "Вертинском" это возможно — это мой спектакль, я могу его менять. Кто-то другой захочет изменить — пусть меняет.

— Вы впервые привезли Никитинский театр в Самару. Каким для вас оказался первый контакт с местной публикой?

— Я не могу прямо сказать, отличается ли она или нет. По первой встрече сложно сложить впечатление. Но мне понравилось, как быстро зал начал нам доверять. Никто не знает ни Никитинский театр, ни меня. Выходит незнакомый человек на сцену и начинает с ними о чём-то разговаривать — и достаточно быстро они начали мыслить и дышать вместе.

Настоящая реакция людей проявляется через отзывы, социальные сети, через тех, кто подходит после спектакля. Люди говорят нужные слова, благодарят за искренний разговор, который обычно воспринимается как взаимоподдержка: "Мы вместе. Я тебя вижу, чувствую, слышу. У меня болит так же. Давай вместе".

Люди подходили, говорили слова, обнимали. Хорошая встреча получилась — тепло и весело нас встретили, а в конце зал вскочил. Чувство ошарашенности зала — это даже хорошо.