Перед тем как дать слово поклонникам, диалог с Татьяной Толстой курировал доктор филологических наук и публицист Михаил Перепелкин:

— Расскажите, как вы расставляете книги на ваших полках? Я как филолог интересуюсь.

— Это нерешаемый вопрос. Ты начинаешь безумно страдать. Ты видишь категории, но эти категории пересекаются, смешиваются, накладываются друг на друга. Например, ты понимаешь, что можно сделать так: сюда поэзия, а сюда проза. А что, если это сборник и поэзии, и прозы, например? А можно разделить на писателей зарубежных, писателей начала XX века…

— Как быть с книгами, которые уже не читаете?

— Раздавать. Только очень трудно найти человека, который бы хотел взять. Потому что все считают, что дешевле и проще смотреть в интернете или слушать онлайн. Бегают по утрам и слушают. Я ненавижу слушать книги, но, может быть, в конце концов, придется перейти на аудио. Не люблю, потому что любой диктор, который читает книги, с моей точки зрения, неправильно расставляет акценты и ударения на запятых и словах.

— Расскажите про роман "Кысь", как родился его замысел?

— Там, в частности, про книги. Потому что книга — вещь волшебная. И, соответственно, с разных сторон ты заходишь в это понятие, и ты получаешь разные смыслы. Открываются разные двери. В какой-то момент написания, важной задачей стало разбить роман на количество глав. Я задалась вопросом: как это распределяется? Потом меня осенило — на алфавит. То есть название глав будет соответствовать буквам русского алфавита.

— Будет ли второй роман Татьяны Толстой?

— Я пробовала писать второй роман, но у меня не было четкого понимания того, каким образом это будет. А потом я поняла: время романа не пришло, время романа ушло. Я считаю, если время произведения пришло, то оно родится и встанет на свое место, оно найдет себя. А если не получается писать, значит не надо натягивать.

После этого общение продолжилось в формате открытого микрофона. В зале собралось много преданных читателей. Каждый получил ответ на волнующий его вопрос. Во время беседы гости смеялись, иногда смущались, но все же становились в очередь, чтобы лично пообщаться с Татьяной Толстой.

— Почему вы скептически относитесь к экранизации своих произведений?

— Кино не может в визуальность вложить смыслы, которые неизбежно потеряются при экранизации. Дело в том, что я человек словесный, и все, что я написала, я написала словами. И каждое из слов имеет большой смысл. Мне важно расставить все в определенном порядке. Тогда и смысл будет идти по камушкам от одного слова к другому, будет передаваться. На это у меня ушло долгих 14 лет. Это очень тяжелая работа, поверьте мне — адский труд. А потом приходит на готовенькое человек, который из этого чик-чик будет делать фильм? Закладывать туда свои мысли, образы и так далее, а мои слова, тексты выбрасывать? Нет, я человек самостоятельный и, как говорится, душу никакому дьяволу не продам. Предложите мне миллион долларов, не соглашусь!

— Заимствуете ли вы что-то у других авторов?

— Мне кажется, что для писателя очень важно избегать контаминаций. Если что-то мне кажется хотя бы отдаленно напоминающим мою манеру, мой подход к словам, то я это отброшу и не буду читать. Если я читаю и вижу, что для меня произведение не "заразно" совсем, что это фоновая вещь, тогда я ее прочту. Понимаете, даже если в процессе работы ты видишь, что у тебя двойники какие-то, этого надо избегать как огня, потому что может заразить. А вообще, когда ты пишешь, ты входишь в другое состояние, в некий транс. Ты с виду человек как человек, а на самом деле ты становишься психом определенного типа. И к этому трансу не подходите. Писатель — сумасшедший, не подходите к нему, когда он что-то делает.

— Что для вас проза и что для вас поэзия?

— Я стихи не пишу. Как любой более-менее образованный человек, умею и могу накропать какие-то стишата, которые нужны для дела. Например, вставить их в рассказ или еще что-то. Поэзия — особый вид искусства, не имеющий даже ничего общего с прозой. Вот смотрите, какая бывает интересная вещь. Вы взяли кучу железяк, пластмассок, проводки какие-то и пружинки. Сложили все это вместе в кучу, соединили, и ничего не получилось. На совок и выбросить. Другой человек возьмет все то же самое, соединит правильно, и вдруг оно запоет. Мертвый кусок материала начинает петь божественным голосом. Вот поэт также берет слова, которые мы все знаем, и творит.

— Вам нравятся изменения, которые происходят в русском языке?

— Язык — живая стихия, он все время развивается, но развивается как хочет. Он очень много впитывает в себя иностранцев. Часть из них отваливается, часть из них остается. Есть малоприятные заимствования, которые торчат, как оловянный зуб, они неудобны в русском языке. Вот самое-самое противное, странное и страшное слово из 90-х — это сок под названием "Вимм-Биль-Данн". Что не значит ничего вообще! Что это за тварь такая с ушами? Зачем она нужна? Но я хочу сказать, что не нужно пугаться изменений, которые происходят в русском языке, но надо понимать, что это процесс естественный.

— Мат сейчас в литературе уже фактически стал для нас обыденным. Как вы относитесь к этому?

— У меня есть подруга, живет в Америке с самого детства. Она как-то раз говорила мне вещи, которые для меня были в новинку. Вот вы знали, что кряхтеть, поднимая что-то — это чисто русская черта. Американцы не кряхтят. Можно даже гордиться, что это чисто русская черта. Насчет мата она говорила: "В России мат употребляли и употребляют". Я мат люблю яркий. Когда ярко и смачно кто-то скажет вовремя матерное слово.

— Вы вели когда-то блистательную передачу "Школа злословия". Вот не возникает ли мысли что-нибудь в том же духе повторить?

— Нет, во-первых, никогда не надо повторять то, что уже пришло к своему естественному концу. Иногда время от времени меня зовут выступить по телевидению. Я иду с большой неохотой, потому что телевизионные люди очень погружены вот в эту вот атмосферу телевизионную. Им кажется, что всем нравится себя на телевидении показывать. Я терпеть этого не могу, и когда вела передачу, мне это не было интересно. Я другое совсем люблю, чтобы меня никто не видел и не знал. Лучше бы я была невидимкой.

— Вы как-то оставляли достаточно критические отзывы о произведениях Алексея Николаевича. Со временем изменилось отношение?

— Я чувствую себя очень близким к нему стилистически человеком литературным. Я изнутри чувствую, как он писал. С Алексеем Николаевичем я чувствую внутреннее литературное, генетическое родство. Я чувствую, что я будто своей рукой пишу вот эти абзацы. Поэтому я себя считаю в полном праве критиковать то, что ему не удалось, где он поспешил, скривил душой.

— Выделяете ли вы из своих произведений любимые?

— Конечно, есть такие тексты, которые постучались изнутри. Это совершенно загадочная вещь. Почему-то вдруг тебе хочется написать. Записываешь, и дальше из одной фразы может что-то вырасти или нет. Бывает, что тебя оставили силы до того, как удалось дописать, доделать до конца, и у тебя там масса шероховатостей, и в общем ты сделал все на 85%. Ты собой недоволен, и текст этот не очень любишь. На самом деле ты не любишь себя, написавшего этот текст. Я советую прочитать сборник "Легкие миры". Там есть тексты, которые я очень люблю, сам рассказ или повесть "Легкие миры".

— Коллекционируете ли вы что-то?

— У меня большая домашняя библиотека. Правда, в какой-то момент перестала покупать книги, потому что некуда ставить, да и с возрастом начинаешь плохо видеть, поэтому я перешла на компьютерное чтение. Я очень люблю собирать говорящие фамилии. Ну, там, например, онколог — Раков, фехтовальщик — Кровопусков. Я нашла руководителя цеха завода по производству часов с фамилией — Циферблат. А у того же "Вимм-Биль-Данна" начальник по производству разлива сока — Гнилоквасов.

— Есть писатели, которые любят встать в пять утра и начать писать. А какое у вас расписание рабочего дня?

— К сожалению, у меня нет никакого расписания. Не по моей воле, а по прихотям моего организма. Если я встаю в четыре или в пять, то это уже не потому, что я захотел встать. Просто начинает мучить такая бессонница. Если я не могу лечь и заснуть, выпиваю чашечку кофе, а то и вторую, сажусь к компьютеру и тупо смотрю на экран. Иногда может получиться начать писать какой-то текст, иногда — ничего.

После продолжительной беседы Татьяна Толстая провела автограф-сессию и сфотографировалась с поклонниками.