Трагикомедию "Дон Жуан" по мотивам пьесы Мольера должен был ставить болгарский режиссер Александр Морфов, автор оригинальной версии известного сюжета . Его спектакль вышел в 2004-м в Театре им. Комиссаржевской в Петербурге и шел с большим успехом, номинировался на "Золотую Маску". В нашей Драме захотели повторить эту постановку.

Однако в связи с техническими трудностями Морфов приехал только на выпуск, переносил спектакль на сцену Драмы худрук Вячеслав Гвоздков. Именно переносил, ничего не добавляя от себя - если судить по фотографиям и критике, буквально повторены мизансцены.

Сама ситуация – когда один режиссер ставит в своем театре авторский спектакль другого режиссера – выглядела странной и не предвещала ничего хорошего. Удивительно, но, видимо, столько энергии в оригинальной петербургской постановке, что даже в этих условиях в Драме вдруг родился умный, живой спектакль, в котором ведущий молодой актер труппы Денис Евневич сыграл, пожалуй, самую серьезную свою роль за все время работы в Самаре.

Морфов ставит по тексту Мольера современную трагикомедию. От классицизма почти ничего не остается, от Мольера сюжетная канва, текст переложен на наш язык, но переложен, за исключением нескольких мест, тонко и со вкусом – так, что герои просто разговаривают, как люди, а не "как в театре".

Действие разворачивается в абстрактное время в абстрактном мире, где зонты и мобильные телефоны соседствуют с пышными камзолами и платьями. Декорация Александра Орлова тоже какая-то неопределенно-деревянная, примечательная прежде всего огромными стульями на высоченных ножках – видимо, сразу сделанными под статую Командора.

Командор у Морфова, кстати, – отец Донны Анны, вероломно убитый Дон Жуаном из пистолета в первой сцене. Это, впрочем, не самый удачный из сценических трюков, на которые в целом Морфов мастер. Спектакль, при всей инфернальной атмосфере, дышит яркой театральностью (иногда на грани фола), в которую наша труппа погружается с видимой радостью и азартом.

Действие, нужно отдать должное режиссерской партитуре Морфова, не останавливается ни на минуту, все чем-то заняты, никто не читает монологов "в простоте". Изобретательно придумана сцена утреннего туалета Дон Жуана – герой спит прямо в ванне, с утра ни слова членораздельного не произносит, Сганарелю (Владимир Сапрыкин, удачно сыгравший слугу со своим мнением по всем вопросам) приходится понимать его по отдельным звукам и ставить на ноги, как огромную тряпичную куклу. Или очень смешная сцена, в которой деревенский парень дарит своей невесте видавший виды полиэтиленовый пакет (та приспосабливает его на голову). Или как придумана гробница Командора – статуи там "с секретиком", каждая исполняет свое движение, если задеть (судя по всему, в этом мире вокруг Дон Жуана вообще не скучно, не он один такой).

В этой порой просто фарсовой обстановке Денису Евневичу удается весь спектакль сохранить живые интонации сегодняшнего человека и при этом объем Дон Жуана, с этим сочетанием в нем эпикурейства и обаяния порока с постепенно настигающей душевной пустотой и одиночеством. В какой-то момент – в начале второго акта – Морфов пугает нас мнимым обращением Дон Жуана в религию, спектакль начинает тут же буксовать и фальшивить по всем статьям, от жирно выписанного образа священника с мобильником (Владимир Сухов) до становящегося менее убедительным, чем в первом акте, старика-отца в исполнении Олега Белова. Но нет, это была всего лишь попытка… Хотя с этой попыткой меняется весь второй акт, уже пустой, черный, трагический.

В петербургских интервью Морфов говорит, что ставит спектакль про себя. Про одиночество творца и про выбор. Гвоздков рассказывал, что его волнует цинизм молодежи. В премьере перевешивает все-таки Морфов. Спектакль не о разврате и вседозволенности, а о том, как мучительно трудно выстраивать сегодня отношения с тем, что за пределами видимого мира. Дон Жуан так нервно реагирует, когда Сганарель обещает ему небесную кару и недоуменно ужасается, как можно не верить в Бога, что понятно – нет, верить не верит, но – сомневается, и это сомнение для него страшнее уверенного неверия.

"А если небо хочет мне что-то сказать, пускай выражается яснее", - бросает как-то Дон Жуан. Ему бы и легче было, только вот небо все обходится намеками. И даже в финале никакой ясности не наступит. "Дважды два - четыре", будет кричать Дон Жуан под сыплющимся на него сверху золотистым песком. Можно ли считать это небесной карой?..

"Дон Жуана" в Самарской драме нельзя считать ни прорывом, ни шедевром, где-то что-то недоделано, где-то затянуто, где-то изменяет вкус - но в целом за последние годы это один из самых цельных и внятных спектаклей на этой сцене.