Прошло двадцать пять лет после событий пьесы. Но ничего принципиально не изменилось: Прозоровы по-прежнему сидят за тем же столом, живут в том же доме и в очередной раз вспоминают отца. Москва, о которой мечтали сестры, так и осталась мечтой. Только теперь она приходит к ним сама — вместе с людьми и временем, которые уже не оставляют места для прежней жизни. "Три сестры. P.S." — не столько продолжение чеховской пьесы, сколько жесткий эксперимент над ее героями. Что будет, если оставить их в том же месте и дать им еще двадцать пять лет? Что произойдет с надеждой, если она слишком долго не сбывается? И что станет с теми, кто не умеет или не хочет действовать, когда историческая реальность начнет действовать за них?

Праудин не просто дописывает биографии знакомых персонажей. Он проверяет их временем. И постепенно выясняется неприятное: двадцать пять лет не обязательно меняют человека. Иногда они только окончательно проявляют то, кем он был.

Дом, где остановилось время

В центре сцены стоит старый двустворчатый шкаф. Он одновременно и семейный предмет мебели, и что-то вроде портала — можно вспомнить и "Вишневый сад" ("Дорогой, многоуважаемый шкаф!"), и Нарнию, только здесь из шкафа выходят не дети навстречу чудесному миру. Напротив, персонажи появляются оттуда словно из склепа, из пространства прошлого, которое никак не может закончиться.
Вся сценическая среда выглядит так, будто сама жизнь давно заболела. Мебель перевязана тряпочками — как израненный человек. Все старое, потертое, обветшавшее. Нянька, в чеховской пьесе — добрая, преданная, состарившаяся в доме Прозоровых, здесь превращена в вещь: мешок, чучело, человеческий силуэт. Это уже не уютный старый дом и не дворянское гнездо. Это пространство, которое продолжает существовать по инерции. И именно поэтому особенно важна дата — двадцать пять лет спустя.

У героев была целая четверть века, чтобы что-нибудь изменить. Они могли уехать, начать новую жизнь, разорвать старые связи, признать свои ошибки, отказаться от мечты. Но ничего этого не произошло. Они все еще здесь, в том же доме, за тем же столом, и снова отмечают именины Ирины.
В каком-то смысле это даже страшнее, чем если бы дом разрушился. Он продолжает стоять, но жизнь внутри него остановилась.

По одному через шкаф возвращаются люди из прошлого. Вершинин, Кулыгин, Соленый — каждый уже отмечен прожитой жизнью. Вершинин, которого играет Алексей Елхимов, прошел через войну. Кулыгин Дмитрия Добрякова спустя двадцать пять лет по-прежнему дарит всем подряд свою "Историю нашей гимназии за пятьдесят лет" — труд, который, кажется, так никому и не понадобился. Соленый Андрея Пенькова хромает… Почти каждый персонаж выглядит так, будто жизнь уже произнесла над ним свой окончательный приговор. Но спектакль начинается не с приговора. Сначала Праудин дает своим героям еще одну возможность поговорить.

Три сестры спустя четверть века

Ольга, Маша и Ирина прожили эти двадцать пять лет каждая по-своему. Но их объединяет главное: ни одна не вышла из пространства ожидания.

Ольга Татьяны Михайловой продолжает жить среди невоплощенных возможностей. У Чехова лишь намечено: Кулыгин признается, что женился бы на Ольге. Возможно, между ними действительно была попытка построить отношения, но эта любовь так и не попала в цель. Ольга, кроме того, фактически вырастила Бобика — сына Андрея, став ему второй матерью.

Маша Вероники Львовой прожила, вероятно, наиболее простую и одновременно наиболее мучительную человеческую историю. Она любила Вершинина, но осталась с Кулыгиным.

Ирина Татьяны Наумовой словно застыла в самом буквальном смысле. От прежней надежды на другую жизнь почти ничего не осталось. А слово "Москва" продолжает существовать как отголосок прошлого — уже не вполне понятный, но все еще обладающий властью.

Актрисы говорят об этих изменениях по-разному, но сходятся в главном: речь уже не о возрасте персонажей, а о том, что произошло с ними внутри.

Татьяна Михайлова считает важным, что Ольга продолжает надеяться, даже когда одна надежда за другой рушится. И в этом она видит не только трагедию: когда у человека отнято все, что он ждал от жизни, он в каком-то смысле становится свободным.

Для Вероники Львовой потеря надежды — самая страшная точка: пока человек надеется, он верит, а значит, может жить дальше. Татьяна Наумова говорит еще проще: человек живет надеждой, ему необходимо во что-то верить; была она напрасной или нет, покажет только время.

А вот с возрастом Татьяне Михайловой все яснее становится другое — бесконечность чеховской драматургии. "Три сестры" нельзя свести к одному смыслу: сегодня спектакль может оказаться для актера об одном, через несколько лет — о другом. И именно это свойство пьесы позволяет продолжать разговор с ней даже через четверть века после событий. Для Ирины, по словам Наумовой, итог еще жестче: "Понятно одно: ничего не невозможно исправить. Если только не придет Наташа". Наташа как раз приходит.

Москва приезжает сама

В "Трех сестрах" Москва — главное слово, связанное с будущим. Герои еще не знают, что именно будет там, но знают, что там должна находиться другая жизнь. Поэтому в спектакле особенно важен повторяющийся вопрос: "Ты из Москвы?" — "Да, оттуда".

Каждая из сестер получает почти буквальное исполнение своей мечты: они сами в Москву не уехали, зато Москва приехала к ним. Но ничего не происходит.

Потому что Москва у Праудина — не география. По словам режиссера это — пространство-время, в котором сестры когда-то были счастливы, и которое потом потеряли. Их мечта — возвращение в утраченный рай. Поэтому Москва здесь могла бы оказаться Владивостоком, если бы отец Сергей Прозоров получил назначение туда. Важно не название города, а то, что герои пытаются вернуть прошлое, которое уже не существует. И вот спустя двадцать пять лет это прошлое действительно возвращается — но в совершенно ином виде.

Особое место в спектакле занимает доктор Чебутыкин. Он как будто оказывается связующим звеном между Чеховым и Праудиным: наблюдает за происходящим со стороны, время от времени комментирует его, оставаясь одновременно внутри истории и немного вне ее. Через него особенно заметно, как знакомый чеховский мир постепенно начинает меняться.

"Три сестры. P.S." — это не просто Чехов через двадцать пять лет. Это эксперимент над чеховским миром: что останется от него, если убрать надежду на будущее и посмотреть, как герои поведут себя перед лицом истории? Ответ оказывается довольно жестоким.

Когда приходят новые хозяева

Пока на сцене находятся три сестры, спектакль еще можно воспринимать как историю частной человеческой неудачи. Люди не уехали в Москву. Любовь не состоялась. Работа не принесла удовлетворения. Сын вырос. Дом обветшал.

Но затем в спектакль входит история — и частная неудача превращается в историческую катастрофу.
Бобик, племянник сестер, вырос. Теперь это Борис Андреевич. Но взросление не сделало его сильным. Он унаследовал способность приспосабливаться, но не способность самостоятельно принимать решения. Рядом с ним Наташа. У Чехова она — разбитная девица, которая постепенно захватывала дом Прозоровых. У Праудина она становится не просто хозяйкой чужого дома. Она становится моделью нового мира.

В исполнении Валерии Павлюк Наташа — пошлая, обывательская сила, которая постепенно захватывает все. Но важно, что спектакль не делает ее просто глупой или смешной. Напротив, Наташа оказывается едва ли не самым деятельным человеком на сцене. Именно здесь возникает один из самых неприятных парадоксов постановки: у тех, кого мы привыкли считать "плохими", все получается.

Наташа действует. Остальные думают, сомневаются, рефлексируют, вспоминают, ждут. Она принимает решения и немедленно приводит их в исполнение. Сначала это касается дома, одежды, отношений, пространства вокруг нее. Потом масштаб меняется: Наташа начинает говорить уже не о собственном быте, а о необходимости менять мир. И в этом образе есть что-то гораздо более опасное, чем обычная чеховская мещанка.

Наташа как человек действия

В работе над ролью Валерия Павлюк исходила из того, что Наташа — человек, который не рефлексирует, а действует. Ее жизнь — результат собственных решений. Она хочет вырваться из своей среды и изменить жизнь своими руками — и в бытовом, и в моральном плане.

"Наташа показалась мне очень интересным, противоречивым персонажем. Она в пьесе изначально — деревенская девушка, безвкусно одетая, бестактная — такая барышня, при встрече как-то съеживаешься от ее нелепости. Но на самом деле — и мы при создании спектакля "копали" именно в эту сторону — Наташа очень быстро обучаемая, она талантливый человек".

К концу чеховской пьесы она уже иначе общается с сестрами, разобралась в моде, дает им советы по стилю, говорит по-французски. То есть проблема не в отсутствии способностей. Напротив, в ней от природы заложено огромное количество сил, способность действовать, менять жизнь и — в дальнейшей фантазии создателей спектакля — менять мир.

"Величайший трагизм в том, что огромные силы и таланты бывают дарованы людям, которые душевно неспособны их направить в какое-то мирное русло. Людям с какой-то внутренней червоточиной, без внутреннего ориентира на свет, на мир, без четких границ, которые нельзя переступать, — говорит актриса. — Наташа сталкивается с бездействием обоих мужчин, выбранных ею, — Протопопова и Бобика, — и вынуждена взять все в свои руки. Она становится движущей силой, которая должна обеспечить ей ту жизнь, которой, как ей кажется, она достойна. В отличие от остальных у нее нет вопросов "хорошо ли я поступаю?" или "плохо ли я поступаю?". Есть другое: "Я должна это сделать для будущего, для детей". Если все утонут в рефлексии и бездействии, мир остановится. Значит, нужно трудиться, работать, действовать".

И именно поэтому переход Наташи к образу комиссара — а именно такая трансформация с ней постепенно и происходит — оказывается таким органичным. Она не меняется. Меняется масштаб ее деятельности. Раньше она переставляла мебель и распоряжалась домом. Теперь собирается перестроить мир.

Ей под стать Протопопов — тот самый человек, который в чеховском тексте фактически существует за пределами сцены, в разговорах Наташи. В исполнении Игоря Рудакова в спектакле он появляется лично — как советский функционер, в строгом костюме, плаще, шляпе и с портфелем.
К финалу на нем остаются майка-алкоголичка, семейные трусы, портупея и наган. Образ одновременно гротескный и очень точный: новая власть приходит не в парадном костюме. Она приходит в бытовом, почти непристойном виде, но при этом вооруженной. И у нее есть главное преимущество — она знает, чего хочет.

Из дворянского дома — в 1920-е

Самый сильный режиссерский ход спектакля — переход из чеховского мира в новое, жестокое время 1920-х годов. Это не историческая иллюстрация и не попытка буквально рассказать о революции и Гражданской войне. На сцене меняется сама расстановка сил.

До этого главным вопросом было: почему эти люди ничего не сделали со своей жизнью? Теперь вопрос становится другим: что происходит, когда люди, которые ничего не делали, оказываются в мире, где действовать начинают за них? Ответ — их вытесняют. Именно здесь "Три сестры. P.S." перестает быть только историей трех женщин. Это спектакль о смене исторических хозяев.

Прозоровы и их окружение — уходящая интеллигенция. Они могут быть умными, тонкими, образованными, способны видеть сложность жизни. Но именно эта способность видеть сложность оказывается их слабостью. Они слишком долго обсуждают. Наташа не обсуждает. Она идет вперед.
Поэтому финальная речь Наташи — текст речи Максима Горького на открытии Первого Всесоюзного съезда советских писателей — звучит особенно весомо. Это уже не просто речь конкретной женщины. Частный голос превращается в голос эпохи. Наташа окончательно превращается в человека, который знает, как устроить будущее. И это будущее оказывается безжалостным.

Лагерь за шкафом

К финалу старый шкаф возвращает себе первоначальный смысл. Он больше не просто дверь между прошлым и настоящим. Он становится границей между теми, кто уходит, и теми, кто остается хозяином.
Наташа и Протопопов отправляют остальных через этот шкаф. Под выстрелы и лай собак. Сценический образ здесь намеренно груб, почти прямолинеен. Но именно прямолинейность и работает: вся прежняя чеховская неопределенность вдруг получает историческое продолжение. Герои, которые четверть века жили ожиданием, теперь действительно идут "к своим". Только дорога к обещанной Москве превращается в дорогу в неизвестность.

И здесь особенно важным становится мотив надежды. Ольга продолжает надеяться даже тогда, когда надеяться уже не на что. Маша говорит о надежде как о том, что позволяет человеку жить. Ирина тоже не хочет от нее отказываться.

Но спектакль постепенно лишает их надежды одну за другой. И все-таки в этом есть странная двойственность. Если надежда — это ожидание будущего, то после ее окончательного исчезновения человеку уже нечего ждать. Он становится свободен от ожидания. Поэтому финал можно прочитать не только как уничтожение героев, но и как последнюю трансформацию их мечты о Москве. Если Москва — утраченный рай, то теперь герои идут к нему, когда все земные надежды уже отобраны.
Может быть, Москва становится раем только тогда, когда уже невозможно в нее попасть.

Что останется после них

На фоне Наташи и Протопопова Борис Андреевич выглядит особенно беспомощно. Он вырос, но не стал самостоятельным человеком. И это важное продолжение темы чеховского бездействия. Бобик не становится новым хозяином жизни. Он скорее приспосабливается к тем, кто оказался сильнее. И именно ему в финале достается странная функция: расставлять на сцене деревянных истуканов — "буратин" с разными лицами. Это то, что Наташа производит на свет вместо живых детей: одинаковые фигуры, штампованные лица, люди как результат массового производства.

Если раньше на сцене были живые персонажи, каждый со своей историей, памятью и внутренней сложностью, то теперь появляются фигуры, которые можно расставить в нужном порядке…

Как создавался спектакль

"Три сестры. P.S." — результат длительной работы Мастерской Анатолия Праудина. Как рассказывает Елена Ползикова, руководитель литературно-драматургической части "СамАрта", спектакли мастерской обычно создаются около двух лет: режиссер регулярно приезжает в театр, артисты показывают этюды, вместе обсуждают их и получают новые задания. Завершается этот процесс десятидневным марафоном, когда к работе подключаются художник и театральные цеха и начинается непосредственное создание спектакля. "Три сестры. P.S." войдет в репертуар "СамАрта" как спектакль Мастерской Анатолия Праудина.

Для Елены Ползиковой в самой конструкции спектакля важен вопрос, который режиссер оставляет зрителю: "Каждый зритель, думаю, сам понимает, кто он — Наташа или уходящая интеллигенция. Мы можем иронизировать над собой, не принимать грубость и бесцеремонность, но при этом все равно сталкиваемся с ними и вынуждены как-то с этим жить. Наверное, поэтому нам остается видеть друг друга и поддерживать".

"Мы уже стали Наташами"

В этой точке спектакль особенно легко было бы превратить в притчу с готовым выводом: вот хорошие, тонкие и несчастные сестры; вот плохая, деятельная Наташа; вот история, которая приходит и уничтожает первых, потому что они не умеют действовать. Но Праудин такого вывода не предлагает. Он вообще не считает, что действие автоматически лучше бездействия.

На вопрос, почему именно двадцать пять лет прошло после событий пьесы, режиссер отвечает: "Последний рубеж, когда можно что-то сделать со своей жизнью — район 50 лет. Поэтому после несложных подсчетов вышло 25, но это могло произойти и через 23 года". То есть двадцать пять лет — не символическая дата и не попытка красиво продолжить Чехова. Это срок, после которого уже трудно убеждать себя, что жизнь только начинается.

И наконец, главный вопрос: почему режиссер не оставляет героям надежды? Что должен сделать зритель, чтобы не разделить их судьбу и, главное, как не стать Наташей? Ответ Праудина короткий и почти издевательски безысходный: "Мы уже стали Наташами и Протопоповыми. Поздно. И вполне довольны своим превращением".

После этих слов Наташа перестает быть фигурой, которую можно безопасно осудить из зрительного зала. Она оказывается не противоположностью остальных, а их возможным продолжением — человеком, который перестал сомневаться и начал действовать.

"Три сестры. P.S." заканчиваются там, где чеховская пьеса еще только открывает будущее. У Чехова оно неизвестно: герои говорят о труде, смысле жизни, Москве, о времени, которое когда-нибудь наступит. Их надежда существует именно потому, что они не знают, что будет дальше.
Зритель — знает.

Он знает XX век и потому слышит в финальных сценах то, чего не могут услышать сами герои. История уже стоит за дверью. Наташа и Протопопов еще действуют внутри частной жизни, но их поступки уже оказываются частью большой истории. Выстрелы, лай собак, шкаф, за которым исчезают люди, — не иллюстрация конкретного события, а момент смены мира. Одни еще продолжают ждать, объяснять и надеяться. Другие уже решают, каким этот мир будет.

И здесь спектакль оставляет самый неудобный вопрос: достаточно ли не быть Наташей? Достаточно ли видеть сложность происходящего, сомневаться, понимать, рефлексировать — или в какой-то момент бездействие тоже становится выбором?

Ответа нет. Есть только финальный образ: старый шкаф, который был входом в прошлое, становится границей между двумя временами. За ним исчезают те, кто не успел выйти из своей жизни навстречу переменам. Перед ним остается новый мир — деятельный, бесцеремонный и уже не нуждающийся в их согласии.

Три сестры двадцать пять лет ждали Москву. Москва приехала. Только вместе с ней приехало будущее, которого они ждали, — и оказалось совсем не тем, каким они его представляли.

Актеры и роли

Ольга — Татьяна Михайлова, Маша — Вероника Львова, Ирина — Татьяна Наумова, Вершинин — Алексей Елхимов, Кулыгин — Дмитрий Добряков, Соленый — Андрей Пеньков, Бобик (Борис Андреевич Прозоров) — Юрий Коннов, Наташа — Валерия Павлюк, Протопопов — Игорь Рудаков, Доктор — Роман Михайлов.