- Как связана тема выставки с Италией?
Н.К.: Изначально мы хотели сделать проект, приуроченный к столетию Микеланджело Антониони. Этот режиссер (кстати, в конце жизни он писал картины) нам очень близок чувством дистанции, рефлексии над формой, которое он вносит в свои произведения. Мы хотели набрать материал, изучить ментальность Италии. Благодаря нашим друзьям, художнику Вито Паче и искусствоведу Сюзанне Криспио, мы проехали почти через всю страну, от Неаполя до Венеции. Встречались с художниками из группы «Сфера-3» в городе Скафати, надеемся, что они приедут в следующем году в Самару. В городе Скарперия директор библиотеки Мария Розария Аннуциата организовала нам встречу с итальянскими художниками, мы два часа рассказывали о своем творчестве, показывали работы... И, возможно, самое главное - Вито попытался показать нам драму Италии: в прекрасной стране нет возможности творить прекрасное, потому что искусства слишком много. Оно стало бытом, объектом продажи. Это ментальная проблема. Вся страна живет за счет туризма, продает свою историю и этим убивает будущее. Мы видели маленькие городки, где есть развалины времен Римской империи, но нет даже библиотеки. У Антониони есть эта тема преодоления прошлого, преодоления атмосферы застоя. Он снимает Италию так, чтобы в кадр не попадали эти туристические пейзажи. Фильм «Забриски Пойнт» заканчивается знаменитыми кадрами взрыва. Для нас они важны двумя аспектами. Во-первых, этот фрагмент — это практически видеоарт, где происходит переход от фигуративной образности к абстракции. Во-вторых, возможно, Италия, как и Россия, действительно живет накануне взрыва. Достаточно любой мелочи, чтобы в какой-то момент все начало меняться очень быстро.
- Традиционно с этой страной ассоциируется не отчужденность, а наоборот, чувственность, эмоциональность, погружение. Что такое в данном случае «поэзия отчужденности»? 
Н.К.: Именно на фоне этого стереотипа как раз и начинаешь ценить то, чему посвящен наш проект, — чувство дистанции. Для художников Италия — это страна Возрождения, но нам хотелось дистанцироваться от этого стереотипа. Перед поездкой я думала, что все же проникнусь любовью к возрожденческой стилистике, но вышло так, что, наоборот, на фоне этого возрожденческого кича я лучше почувствовала значимость конструктивизма и абстрактного искусства. Или вот, например, русская икона — в ней, в отличие от европейской, нет перспективы, нет реалистического изображения лиц, но когда видишь множество мадонн, явно написанных с реальных женщин, и реальных младенцев, сразу начинаешь понимать, как важен этот отход от жизнеподобия. В пространстве, которое заполнено памятниками, нет потенциала. Там сразу начинаешь любить пустынные волжские пейзажи. Вообще то, что мы делаем, — это выявление пустоты, стоящей за объектом. В пустоте всегда больше потенциала. Художнику жить очень тяжело, если все сделано, все уже заполнено искусством.
Р.К.: С другой стороны, мы видели, конечно, и гениальные произведения. Например, мадонны Джотто — это явно не просто портреты женщин с детьми. Меня действительно потрясло «Распятие» Донателло — тем, как это сделано, как собрано. На купол кафедрального собора во Флоренции работы знаменитого Филиппо Брунеллески можно, не отрываясь, смотреть очень долго. Я думаю, что больше всего удивляет в этих произведениях чувство пропорции, чувство пространства...
- Расскажите немного о работах, представленных на выставке, и их связи с Италией. 
Р.К.: В поездке я снимал видео - продолжение серии «Дефолт». Слово «дефолт» в данном случае можно «перевести» так: что-то можно «потребить», есть какой-то пейзаж, какой-то предмет, который можно использовать, но «потребитель» отсутствует. Это попытка увидеть мир без человека, не отсчитанный от человека. Мне хотелось сделать что-то похожее на возрожденческий порт­рет. Типичная композиция такого портрета: человек сидит на фоне окна, сквозь которое виден пейзаж. И вот мы жили в комнате, где было как раз такое огромное окно, за которым виден купол собора. И я сделал видео, где весь этот портретный фон есть, но человека нет.
Н.К.: Я продолжаю свои эксперименты с кинокадрами, начатые два года назад. Сейчас я пришла к тому, что печатаю кадры из фильма «Забриски Пойнт» на холсте и поверх них пишу маслом. Тут возникает интересное столкновение природы живописного мазка и кадра, состоящего из пикселов. Художник, пишущий картину, пишет ее своим телом, он волей-неволей впечатывает в свое произведение себя. Природа кадра, состоящего из одинаковых пикселов, совершенно другая. Пиксел безличен. Сочетание этих двух фактур, мазка и пикселя, помогает обрести дистанцию по отношению к обеим техникам, отрефлексировать их природу.
- Работа шла по какому-то заранее продуманному плану? Вы заранее знали, что хотите посмотреть в Италии и что из этого получится?
Р.К.: Здесь главное - поймать волну, и что-то начинает происходить уже само, вещи и темы притягивают друг друга. Например, я снимал одно видео возле города Леопарди, названного в честь поэта Джакомо Леопарди. А потом я наткнулся на перевод его стихотворения Анной Ахматовой — оно начинается с очень важной для нас темы пейзажа:
«Всегда был мил мне это холм
пустынный
И изгородь, отнявшая у взгляда
Большую часть по краю
горизонта...»
И так далее.
- Но есть некое различие между тем, как работает с пейзажем Ахматова и вы?
Р.К.: Да. Последние строки Ахматовой: «и сладостно тонуть мне в этом море». Это очень точное описание деятельности художника, работающего по принципу вчувствования, растворения в объекте. Отчужденность же — возможность отойти назад и взглянуть широко. Так что я бы хотел, чтобы зритель не «тонул», а наоборот, почувствовал себя сиротой в этом пейзаже.