Нестерова относится к той среде интеллигентов, которые стали свидетелями гибели советской утопии, но все еще несут в своем творчестве ее следы. Абсурдизм и фатализм в работах художницы сочетаются с добродушием и стремлением к честности и "наиву", как называют иногда примитивистское искусство. Этот пластилиновый мир мультипликации Александра Татарского, эта тоска по большому стилю, характерная для искусства 80-х годов, когда каждое произведение было разрушенной Вавилонской башней – все это нашло выражение в творчестве Нестеровой.

Время проходит, и переживание от падения империи сглаживается, но остается в ее картинах унаследованный от лепнины московского метро гипсовый монументализм. Как барельефы летчиков на станции "Таганская", герои художницы приготовились говорить, раскрыли рот, но навеки молчат.

Неслучайно на ум приходят именно скульптурные сравнения - живопись Нестеровой чрезвычайно объемна, она буквально лепит на холсте носы и волосы из краски, черная обводка делает каждый предмет и людей на картине обладающими глубиной и толщиной.

Произведения выставлены без рам, да рама тут и неуместна – изображение занимает даже боковые стороны полотна. Живопись, выпуклая и пестрая, буквально открыта вовне. Это яркое окно с насыщенным синим, цвета бирюзы, пасмурным небом, настолько глубоким, бездонным, что в него проваливаешься.

Удивительно, но эффект присутствия в картине художница создает и тем, что изображаемые герои совсем не смотрят на зрителя: вот человек в ресторане ест огромного лобстера, вот банкет с длинной рыбой на подносе, вот семья ест арбуз на пляже, и чайка пролетает слишком близко, вот пара сидит на скамейке спиной к нам. Любимые портретные ракурсы Нестеровой – с затылка и в профиль. Мировая живопись знает много примеров, когда зритель словно подглядывал за тем, что происходит на полотне, но каждый раз "подглядываемое" окружалось таким облаком важности и сакральности, что не оставалось и сомнений в нарочитой художественности такого подглядывания.

Но на картинах Нестеровой мы даже не подглядываем, потому что не за чем подглядывать, перед нами сюжеты настолько обыденные, серые по своей сути: игра в карты, едят малину на даче, у мужчины улетает шляпа. Вот прямо сейчас улетает. Все, улетела. Играют в теннис. Пара читает вместе книгу. Едят суп. Кажется, тут не хватает того, что в искусствоведении называется "большой нарратив", нет мифа, нет эпичности, нет "доброго-вечного".

Но не похожи ли перепрыгивающие друг через друга, играя в чехарду, слепые на картине Нестеровой на "Слепых" Питера Брейгеля? Не смахивает ли путник на полотне "Прилив", несущий на себе другого, на Святого Христофора, переносящего Христа через реку? Нет ли в играющих в карты отголосков барочной живописи XVII века?

Каждая работа Натальи Нестеровой – это та самая Вавилонская башня, которая обречена на вечное разрушение из-за многоязычия: герои с ее картин уходят, лошади убегают, шляпы улетают, рыбу уносят. Но убегая и уносясь, люди, лошади, шляпы и даже рыба в блюде на миг – тот самый миг, который увидел зритель – примут вид вечных символов собственной быстротечности, чтобы затем уйти навсегда, как Советский Союз.